Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину (продолжение)

Эпоха в лицах

Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину (продолжение)

«Думаю, что можно было бы и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма перед вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м. Представить себе свою жизнь без Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу», — такое предисловие к данной публикации сделал Владимир КРУПИН.

(Продолжение. Начало в № 2/2026)

Дорогой Володя!

Я ждал, что ты напишешь после Алтая, что и как там было, но тебе, наверное, не до того.

Обидно, что не смог ты приехать, очень обидно. А я уж растрезвонил тут, что будешь обязательно, и ждали тебя многие, а пуще всего, конечно, Глеб, который при его нетерпении и безудержной фантазии сочинял, что ты уже приехал и живешь у него на Байкале, а пойманный на сием вранье, сваливал на меня, что это я виноват – плохо приглашал.

Может, как-нибудь по осени теперь?..

Я уж боюсь больше и загадывать. В этот раз как нарочно сошлось одно к одному, чтоб и мне на Алтай не попасть, и тебе дальше не двинуться. Как судьба. А я приготовился что-то сказать вслух — да и не только вслух, просто нужда большая была поговорить всем вместе — Белову, Астафьеву, тебе, мне. И по поводу Поля Куликова тоже (надвигался юбилей Куликовской битвы — В.К.). Говорил ли ты об этом с кем? В любом случае – куда бы ты ни дал письмо о Поле и как бы оно ни выглядело, в большом или малом тексте, подпись мою можешь ставить без всякого сомнения. Дело это святое, и заниматься, наверное, надо было им ещё раньше.

А я сижу у моря… сижу в городе, ничего не делая и жду квартиру. И уехать никуда нельзя, и не подвигается ничего от сидения. Вот – вот, говорят, вот – вот… а бестолку. Квартира не в новом доме, сейчас там четыре семьи, которые расселяют, а расселяются они с трудом: то в принятых уже домах, как это водится, чего-то нет, то семья начинает требовать большего, чем в начале, то ещё что-нибудь.

Сходил, правда, дважды за ягодой, набрал смородины, черники и жимолости, сам опять варил и толок на Байкале, а теперь и сходить больше нельзя. А хуже всего – не получается пока съездить к матери. И сам извёлся, и она заждалась.

Где теперь твои? Вернулись ли? Приветы им.

Черкни чуть-чуть, как найдется время.

Обнимаю.

В. Распутин

10 авг. 79.

*   *   *

Дорогой Володя!

Дожил — бумаги не стало, и это при том, что не пишу, а если б писал… Я это без всяких намёков насчёт бумаги, завтра пойду куда-нибудь в редакцию и возьму, но на сегодня остался с листочками. И вот чувствую даже удовольствие от того, что нет бумаги. Как бы хорошо, чтоб совсем без неё!

Толя Заболоцкий (оператор Шукшина — В.К.) с Ваниным (актёр в фильмах Шукшина — В.К.) рассказали, они только что что были у меня. Пробовали звонить тебе – не получилось: то Москва не отзывалась, то ваш телефон. Я им очень обрадовался, что-то размышлял как раз о Шукшине, наразмышлял с печатный лист, но печатать не буду, печатать и нельзя, но прочитать у себя в союзе (иркутском, разумеется) собираюсь, если ничего не помешает. У нас запланировано это было давно, и давно же не дает собраться ремонт, который и теперь неизвестно когда кончится.

После Нового года надеялся уехать на месяц в Аталанку – и не получилось, потому что мать легла в больницу. Ничего страшного – легла для т.н. профилактического лечения, как и собиралась, да мне-то уже не до Аталанки. А теперь и всё. С середины февраля Светлана уезжает на 4 месяца в Новосибирск, на этот проклятый ФПК, и я привязан.

Вот такие мои семейные дела.

Прочитал на днях статью Б. Миронова (сотрудник газеты «Правда») о ГЭС… Конечно, чтобы что-то сказать, надо прежде бить поклоны дьяволу, да хорошо хоть так, и за это ему спасибо. Только едва ли поможет, у нас ведь со здравым смыслом никто там не считается. Мстят они нам за что-то, а за что, и сами, наверное, не знают.

«Поле Куликово» в «Сов. культуре» печатать я не собирался. Когда узнал, что наш тутошний корреспондент переслал туда газету, ту, ещё летнюю, отыскал его и сказал: нельзя в этом виде.

Он меня заверил, что не будут, а газету он отослал так, для прочтения. И вдруг — печатают, да ещё с собственной правкой. Желтой прессе такие приёмы не под силу. Как будто меня в живых уже нет. Чёрт знает, что такое! Написал Романову, гл. редактору, да толку-то что? Ну, пожурят кого-то (если пожурят), а газета-то вышла, люди не знают, как и для чего это было сделано.

Руки опускаются от всех этих фокусов. И все – радетели за Россию, все от её имени говорят и действуют, никак не меньше.

Я не могу без просьб, Володя. Вот и сейчас тоже. Возьми, пожалуйста, при случае (специально не езди, а когда понадобится по своим делам) у Шугаева (иркутский писатель, перебравшийся в Москву — В.К.) книгу «Дар», скажи, что хочешь почитать, просил у меня, а я отослал к нему. Он взял ещё летом вместе с 1-ым томом Константина Леонтьева, я с тех пор дважды был в Москве, но отыскать его не мог (он всё по Домам творчества), а попускаться книжками неохота. Особенно «Даром». Слава же может и зажилить, есть у него такая манера.

И вторая просьба.

Когда ездили в Италию, был одно время в нашей группе приятный довольно человек из Комитета по гражд. строительству – не то председатель, не то зам. Геннадий Нилыч Фомин. Помнишь? Я пообещал ему книжку, обманывать его не хочется, а адреса у меня нет. Есть только телефоны — 295-02-57 (домашний) и 229-56-10 (служ.). Если не противно, позвони, пожалуйста, как-нибудь, объясни, что по моей просьбе и спроси адрес с индексом, чтобы я мог выслать книжку. А адрес я и не потерял, он мне его и не давал, полагая, очевидно, что книжку можно прислать по телефону.

Получил я от тебя из Вятки письмо, и так захотелось побывать там. Надо бы как-нибудь, пока не начался тарарам. Похоже, что недолго его ждать. Не то что мудрости – обыкновенного здравого смысла у нас нет, в любой момент это может кончиться чёрт знает чем. Мы о литературе, о душе… капля по капле собираем, чтоб вернуться к чему-то хорошему, а они одним разом могут всё похерить. Ради нас же. Всё ведь ради нас, горемычных, делается.

Но пусть Володя растёт. Хорошо ему, он, как в раю, ничего этого ещё не знает.

Говорят, 81-ый год собираются объявить годом Достоевского – не то ООН, не то ЮНЕСКО. Вот, действительно, славно, если так, да дожить бы. «Бесов», конечно, отдельно не издадут, но, может, кто, увлечённый общим интересом и вниманием, прочитает что – и то хорошо. А может, и поймёт что.

Ну ладно, Володя. Наде, Кате и малышу приветы. Надеюсь, у вас всё хорошо дома.

В. Распутин.

P.S. Взял ли ты у Коли Котенко «Лирику русской свадьбы»?

*   *   *

26 декабря 79.

Иркутск.

Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!

С Новым годом всех вас!

Будьте здоровы и благополучны – имею в виду благополучие душевное. Мир дому вашему, побольше себя в нём и поменьше беспокойных гостей!

Трудов! Удачи! Веры! Всего того, что нужно для этого!

(Надпись на оборотной стороне иностранной открытки).

А вот тут, Володя, вместе мы с тобой ещё не были. Это русская церковь в Зап. Берлине, в очень уютном и красивом месте.

Впрочем, не обязательно сюда, но куда-нибудь неплохо бы в Новом году вместе поехать. То и загадаем.

У нас всё хорошо! Мои домашние шлют вам приветы.

«Лирика русской свадьбы», Володя, у Коли Котенко.

В. Распутин.

(Надпись на оборотной стороне иностранной открытки).

*   *   *

10 февраля 80.

Дорогой Володя!

Завтра Марк Сергеев (иркутский писатель) летит в Москву, и я попросил его позвонить тебе и сказать, где он будет, чтобы потом (если ты, конечно, к этому времени сможешь взять у Шугаева «Дар») передать ему эту книгу. А будет он в Москве долго, едва ли не месяц, и можно с этим делом не торопиться.

Вырезки твои из кировской газеты получили – всё правильно и хорошо, всё здорово даже, без явного пристрастия к той или другой стороне, всё точно и объективно. И примеры хороши, и твои выводы. Я вспомнил в связи с этим, что ты показывал мне из Достоевского, наверное, из «Дневника», большую цитату о женщинах, о предостережении им, что излишняя и неумная эмансипация вредна и ещё скажется – что-то в этом роде. Перерыл почти весь «Дневник» и не нашёл. В твоём тексте этого тоже нет. Или я что-то напутал, или действительно ты показывал. Да нет – конечно, показывал. Если есть она у тебя, выдержка эта, будь добр, процитируй мне её. Очень нужна.

У нас всё более или менее нормально, если считать нормальным общее наше положение, с которым мы встретили Новый год. На днях статью в «Сов. России» прочитал – я по наивности думал, что теперь так невозможно, что мы ушли от подобного стиля. Ан нет, методика не меняется.

На днях мать из больницы выписывается. Месяц пролежала.

На днях Светка (жена — В.К.) уезжает. Остаемся одни. Буду крутиться как белка в колесе.

На днях Иркутск тряхнуло – в прямом смысле. Слышал, наверное.

На днях съездил на Байкал – впервые после того как мы закрыли тогда дом. Открыл – и так захотелось растопить печку и остаться. Но растапливать было бессмысленно, собрал оставшиеся банки с вареньем и обратно. Даже к Глебу не зашёл, который там пока спасается от любящего его городского братства.

Как вы? Я вот всё о Кате думаю. Конечно, нам лестно, Володя, что к нам дети привязаны, да если они ещё признаются в этом, а то и играют на этом, но ведь это и для тебя опасно. Я тебе не нотации читать, не учить, боже упаси, никакого права на то не имею, да и зря начал в письме об этом... Ты, верно, уже поговорил с ней обо всём.

Была ли у вас Пулму Манинен? Она грозилась в письме навестить ваш дом, который ей очень нравится. Сразу после Парижа, который ей тоже нравится.

Всем приветы. А Владимиру Владимировичу особый. Пускай, не глядя на внутреннее и международное положение, а также на положение литературы, растёт бодрым и здоровым. Это пока главное, что от него требуется.

Кланяюсь.

В.Распутин.

*   *   *

10 апреля 1980,

Иркутск.

Дорогой Володя!

Пишу через силу — прости, со мной всё что-нибудь случается. Получил твоё письмо раньше вёрстки и был в добром здравии, а в тот же вечер избили так, что вот уже две недели доходит, а всё не могу прийти в себя. Особенно болит голова – бьют ныне ведь не кулаками, а кастетами. А всё ради того, чтобы снять джинсы. Или это маскировка? – чёрт их знает. И указать ни на кого не могу. А потому решил замолчать это дело, насколько возможно, чтобы не давать повод для сплетен. Обрадуются ведь больше того. В милицию сообщил, но своему человеку, который бы не рассказывал, он ищет, но, конечно, никого не найдёт.

И тебя прошу – пусть это останется между нами.

Очерк высылаю в твой адрес потому, что не в состоянии был посмотреть его как следует. Погляди ещё раз ты. Больше всего меня смущает, что это газетный очерк и много там «к юбилею, к юбилею», а ведь книжка, очевидно, выйдет или во время юбилея, или после. Что тут теперь делать, я не знаю. Правь, что сочтешь нужным, безжалостно. Если бы была возможность снять его совсем, я был бы тебе только благодарен.

За меня не беспокойся. Надеюсь поправиться. Хотя настроение сейчас – сам знаешь. Мы за великий русский народ, а он (не народ, конечно, это я так) убивает нас.

То, что вы с Залыгиным (гл. редактор «Нового мира» — В.К.) ходили к Кочемасову (зам. Председателя Совета министров России), — хорошо.

Будь здоров.

Твой В. Распутин.

Всем твоим приветы.

*   *   *

26 апреля 80.

Дорогой Володя!

У меня, конечно, вышибли последнюю память, я только теперь вспомнил, что ты просил вернуть это письмо. Прости, пожалуйста.

Дела мои непонятные. Сейчас, когда зажили раны на лице, остался я со сломанным носом и приличной вмятиной во лбу (от кастета) и очень напоминаю законченного, отпетого уголовника. Ни один читатель в мои добрые намерения теперь не поверит. Нос – ладно, можно и с деформированным носом остатки дожить, тем паче, что он всё-таки похож на нос, но от вмятины, где что-то сломано и вдавлено, постоянные боли в голове, так что о работе думать даже и не приходится. Собрался уже ложиться на пластическую операцию (думали поправить нос и, возможно, поднять какую-то пластину, чтобы снять боли), но показали ещё профессору, специалисту по носам, он теперь посылает к нейрохирургу, а там они будут консультироваться, что делать и делать ли. Я же до сегодняшнего дня через силу ходил по магазинам и буфетам, чтобы кормить детей, варил им и пытался командами содержать дом в порядке. Сам не всё ещё могу делать. Но сегодня прилетает жена, и хоть хозяйские заботы спадут.

Заходит Дима, дважды приносил бруснику (свою мы уже подмели). У него тоже хлопоты — Маше сделали операцию, всё, говорит, хорошо, и она уже поправляется. Он же рыщет по городу, чем покормить её, потому что есть она может не всё, а найти в наших условиях развитого ни хрена нельзя. Смеётся, рассказывает о своём коте, который из сохранившегося нюха к доброкачеств. и недоброкач. пище отказывается есть то, что за милу душу жрём мы.

Ну ладно, это всё дела невесёлые... Пройдёт. «Жила бы страна родная…»

Прислали из известного тебе штаба «Витязи» бумагу с предложением войти членом в этот штаб. Сижу, думаю и не могу придумать, как отказаться, чтобы не обиделись.

От Пулму большое письмо. Ездила на юбилей Ф. Абрамова в Ленинград, сейчас собирается в Париж помочь своей сестре рожать. Дала телефон сестры, чтобы, ежели ты или я окажемся в это время в Париже, то позвонили ей.

Сейчас искал это письмо и не нашёл.

Если телефон будет нужен срочно – позвони, пожалуйста, я отыщу.

Она женщина умная, но, как и все они там, несколько циничная. Пишет про наших писателей, приезжающих в Хельсинки (последними были Г. Семёнов и Ю. Трифонов), что все они люди не интересные, но интересно то, что они говорят друг о друге. Вот и откровенничай с ними…

Всё ли у вас хорошо дома? Нынче год нехороший, нужно беречься. А как, впрочем, беречься? И только — только треть прошла.

Приветы всем.

Обнимаю тебя.

В. Распутин.

*   *   *

17 ноября 81.

Большая Речка,
в 10 км от Байкала.

Володя, здравствуй!

Вот видишь, какие листочки я брал с собой в деревню Большая Речка, чтобы писать рассказы, и теперь, накануне возвращения, решил пустить их на письма, дабы не пропали вовсе. Исаев, поди, рассказал тебе, что я, не дождавшись его отлёта, решил уехать к Гурулёву в его дом на Большой речке. В городе каждый день то гости дальние, то ближние, то просто любопытствующие, а здесь теплый дом и две комнаты, есть куда разойтись. Но планы были большие, а толку мало, от себя не убежишь. Неделю просидел и ничего почти не высидел, только что отдохнул от всяких дурацких хлопот и нервотрепки. Я ведь долго привыкаю к новому месту, и пока обнюхался, притерпелся — надо обратно, завтра бюро, потом туё-муё, потом у Серёжки день рождения, потом вечер, посвящённый Достоевскому, на котором тоже хочется что-нибудь вякнуть — и застрял опять. В декабре будут вызовы в Москву (пленумы) – не знаю, поеду ли, надоело приезжать с пустыми руками, а везти нечего.

Федосову я свою разыскал и твою если не привезу, то отправлю как-нибудь. Незадолго до Исаева пошёл на почту и по книге поступлений рассмотрел бандероль из Петрозаводска. Она лежала в завалах. Так что не ищи Федосову. А книжка хорошая. С Исаевым я не стал посылать, потому что он и без того оказался перегружен книжками, он тут, пользуясь моими связями, дорвался и готов был пол-магазина увезти. Я уж его потом удерживал.

Книжка твоя молодогвардейская и выпущена хорошо, и составлена прекрасно. Ради неё стоило отрываться; я уж подумал, просматривая её, что не чистая проза может ныне принести пользу, а вот такие книги, потому что доверие к традициям и обычаям должно существовать в нашем человеке хотя бы генетически. Тут ещё, может быть, и такой элемент играет роль для человека малообразованного: в старых книгах эти тексты могут показаться ему отжившими, этаки ретроградными, а тут всё вроде благословлено властями. И собственному нутру отзывается. Даже авторитет Домостроя из земли почти выкопан, а станут вчитываться: так зачем закопали, похоронили едва не с концами? Книгу эту и читать станут, и следовать ей станут, хотя и не так явно и скоро, как хотелось бы. Я хотел подарить её, тут у нас знакомая девочка замуж выходила, но Светка не позволила: пригодится для Сергея. Я говорю: Сергею достану, а тут кстати выходило, но она ни в какую, и она, как я теперь понимаю, была права.

Что там Белов, как себя чувствует, что говорит? Я ему, конечно, отправил телеграмму, но, боюсь, не обиделся бы. Я написал что-то вроде: «и задержала, и вручила тебе эту награду сама Россия, как тому засадному полку на Поле Куликовом». Бог его знает, вдруг «засадного» не поймёт? Хотя вроде бы ничего тут нет, Это, видно, от подступающей старости: не хочется, чтобы ни за что ни про что обижались. Раньше было всё равно. Мне кажется, что и Юра Григорьев обиделся, когда я стал что-то, какие-то мелочи говорить о фильме. Они ведь все не любят, когда в их поле заезжаешь. А между тем просят заехать. А чего ж во всякий будний день христосоваться-то? Была бы душа не чужая, а можно и без поклонов.

Рассказ твой Гурулёв ставит, оказывается, только во второй номер. Это март–апрель. Не появится ли он где до того? Это я виноват: выпустил из-под надзору, и оттянули. У нас 2 декабря отчётно-выборное писательское собрание, тоже событие, к которому ещё совсем недавно, при Шугаеве, готовились с пылом и жаром, но Шастин наш (отв. секретарь Иркутского отделения СП), я думаю, не испытывает тревог.

Как ты съездил в Тбилиси? И ездил ли? Хочу в Хельсинки и не хочу в Тбилиси, но в Тбилиси ещё зовут, а в Хельсинки уже и нет.

У меня, как всегда, просьбы к тебе. При случае заверни, пожалуйста, ту, последнюю книжку «Утро магов», в газету и отправь мне её по почте. Я в последний раз так и сделал — и ничего, доехала. А пропадёт — и ладно, не велика потеря. Я уже вчитался в неё, и хочется дочитать. Дело это не срочное, но при случае, когда будешь на распутье – идти в пивную или на почту.

Это хорошо, что Богомолов ставит тебя. Очень хорошо.

Всем нашим приветы. И Ванину, и И. Малышеву (учёный — В.К.) —
будешь разговаривать с ними. Малышеву всё собираюсь написать и всё никак не соберусь.

Пусть твои больше не болеют. И сам ты.

Обнимаю.

В. Распутин.

*   *   *

Дорогие Крупины — маленькие и большие!

С Новым годом!

Да будет он ко всем нам, и особенно к маленьким, милостивым и да не убавит он в нас ничего, кроме плохого, и не прибавит ничего, кроме хорошего.

И пусть он начнётся и кончится при всех нас – сколько нас есть, ещё более нуждающихся друг в друге.

Обнимаем.

Распутины.

23 декабря 81.

Байкал.

Володя, досиживаю на Байкале в санатории последние денёчки, 28-го буду уже дома.

Не один раз подумал и пожалел, что можно бы вместе, если бы заранее договориться и похлопотать. Как бы славно! Но верно, как всегда: хорошая мысля приходит опосля.

В январе, возможно, буду в Москве. Вроде предстоит поездка в Италию с Ананьевым (гл. редактор ж-ла «Октябрь»). Я долго раздумывал и всё-таки согласился. Всё-таки Италия! Всё равно ничего не успеваю, так хоть погляжу, быть может, в остатный раз.

Книги, в том числе «Утро магов», получили – спасибо. Твою Светлана запретила выносить из дому, и теперь у нас у каждого свой экземпляр.

Ты не написал ничего про свой рассказ, который мы ставим в альманах, — не будет ли он где раньше?

Соберёшься в Вятку, скажи, когда, чтобы я знал.

Всем приветы и поздравления.

В. Распутин.

*   *   *

23 января 1983.

Володя, здравствуй!

Получил сегодня твоё письмо и сегодня же, ещё до него, собирался тебе писать, чтобы ты получил моё ещё до отъезда (я думал, приедешь). А коли так складываются твои дела, то и не надо, тем более что я пишу тебе из больницы. Больница, правда, шикарная, обкомовская, у меня отдельная палата с холодильником и телевизором (который я не включаю), после обеда можно гулять, и я каждый день хожу домой. А сегодня, в воскресенье, и вовсе полный день провёл дома, писал предисловие к югославскому изданию для «Радуги».

В Аталанку я съездил плохо, с этого всё и началось. Мать отказалась ехать со мной, я решил пожить с ней и к Новому году вернуться. А в последние перед Новым годом три дня самолёты не летали, а дороги по льду ещё не было. Я и застрял. С тоски загулял с мужиками. И погулял-то по старым понятиям так себе, но сильно подскочило давление, и я слёг. Из Аталанки меня вывезли в Усть-Уду, пришлось там четыре дня провести в больнице, пока сняли давление. Вернулся в Иркутск, неделю пожил дома, и уговорили меня лечь сюда. Правда, ещё и до всего этого Светка уговаривала, потому что мучили головные боли, бессонница и т.д. А сюда только попади, стали крутить на разных машинах: и мозг-то питается кровью не так, как надо, и психика-то подорвана. Может, так оно и есть, но придётся, очевидно, провести здесь ещё недели две. Наверное, и конференцию здесь отведу. Если ты не приедешь, так это даже и неплохо.

Вот такие дела. Видно, совсем мне нельзя ничего принимать.

Про полушубок и дублёнку я спрошу, но, кажется, это дело бесполезное. Неда вно он, этот человек, жаловался, что ничего не дают. Он мне второй год обещает полушубок, нынче в Главснабе при мне завёл об этом разговор – и обещали, и нету. Они, дублёнки-то, иногда у нас и свободно бывают, да ведь это какие деньги — 700–800 руб. А может, и ещё больше — убиться можно. Помнишь, ездили в Кириллов и видели в магазине, тоже ведь висели. Но я на всякий случай всё-таки спрошу и разузнаю, потом напишу.

В Вятку-то надо бы, поди, в шубе ехать, зря я её не привёз в последний раз. Она лежит, а ты будешь в курточке прыгать.

Володя, если ты не отнёс Гарию Немченко (писатель — В.К.) мою книжку с рассказами, занеси, пожалуйста, в «Сов. пис.» Ольге Марковой. Это дочь Георгия Маркова (председатель СП СССР — В.К.), стало быть, Георгиевна. Она мой редактор и просит три экземпляра книжки. Я ей дал твой телефон, может быть, уже звонила.

Да, а статью твою я ещё и не читал, и впервые слышу о ней. Меня не было, и донести где это и когда, видно, ещё не успели. Наверное, в «Лит. России»? Я её не выписываю и смотрю редко. Завтра же позвоню Тендитник (иркутский литературовед — В.К.), она знает всё. Но не прийтись она не могла мне в любом случае, я же читал то, что у тебя было.

Хорошо, что вышла твоя книжка – наконец-то! А то, что со страданиями, тем дороже.

Я тоже от нашей встречи ничего не сделал. Дописал только очерк о Сибири. Но, чтобы напечатать у нас, его ещё дергать надо, потому что писан он для иностранного читателя. Здесь собираюсь привести в читаемый вид очерк о Шукшине – если получится. После срыва ничего в голову не идёт, только и можно, что читать. Читаю наконец-то «Потоп» Уоррена, читаю опять Шукшина. Ну и, конечно, рукописи – не для конференции, а то, что несут каждую неделю, а то и на неделе дважды. Да всё толстые, научились люди помногу писать.

Буду караулить «Лад». Василий Иванович (Белов — В.К.), конечно, не догадался оставить.

В марте приглашают опять в Америку, но, вероятней всего, не поеду. И самому не очень хочется, а кроме того, в обкоме знают уже, что я в Усть-Уде отлежал четыре дня после приниманий, и постараются не дать выезда. Тоже, может, к лучшему. Никуда сейчас неохота и ничего неохота. Сегодня вот и завтра с утра клизму будут ставить, тут уж не до Америки.

Ладно, Володя, заканчиваю. Не грусти, поживём ещё, а может, чего и напишем. Ты-то напишешь точно, а я постараюсь хоть по слову в день.

Всем вашим приветы. Адрес Сергея (сын Распутина — В.К.) не напоминаю, он у него, возможно, скоро изменится.

Всего доброго тебе в поездках и дома, и пусть всё хорошо будет у вас.

Твой В. Распутин.

Владимир КРУПИН, член Союза писателей России

(Продолжение следует).