slovolink@yandex.ru

Танцующие собаки

Нас считали слегка «с приветом»: его, тридцатилетнего механика, вечно небритого, навеселе, и меня, шестиклассника, который, по мнению учителей, «ходил в школу не учиться, а отмечаться». А слегка тронутыми нас считали за безоглядные поступки и выходки, и прежде всего, потому что мы устраивали танцы с собаками и часто это делали публично, с большим подъёмом.
Нас вообще объединяло многое. Прежде всего нам обоим было в высшей степени наплевать во что одеваться, что есть, на чём спать, и свободное время мы проводили легко — болтались где попало, благо в нашем городке был и речной порт, и стадион, и тьма закусочных. К примеру, с получки дяди Серёжи — так звали моего старшего друга — мы садились в попутный грузовик и катили куда шла машина — нам было всё равно куда ехать. Где-нибудь на окраине просили шофера притормозить, заходили в закусочную, дядя Серёжа брал стакан портвейна, несколько холодных котлет, конфеты, при этом подмигивал мне:
— Трата денег требует искусства. Конфеты тебе, котлеты собакам, а это мне, — он опрокидывал стакан портвейна.
Мы выходили на пятак перед закусочной, кормили местных дворняг котлетами и с весёлым задором затевали с ними возню.
Ещё мы оба любили технику. Дядя Серёжа работал механиком в авторемонтной мастерской, а я собирался после седьмого класса податься в ученики к автослесарю и частенько, прогуливая школьные занятия, торчал в мастерской.
— Машина — это не просто набор железок, — многозначительно говорил дядя Серёжа. — Это живой организм. Отсюда пение, пыхтение, дыхание машины. Она вбирает энергию людей, которые её делали. Злой передает ей злость, непрочность, добрый — доброту, надежность. Потому машина сама выбирает, сколько ей работать.
Я слушал, развесив уши, и восторгался интеллектуальным величием моего друга и наставника. В масштабах нашего городка он мне казался самой значительной личностью. В свою очередь дядя Сережа тоже видел меня личностью в некотором роде.
— Ты — толковый парень, — говорил. — Из тебя выйдет слесарь что надо! По части техники уже имеешь основательный запас знаний.
Вдобавок у нас была ещё одна любовь — к собакам. У дяди Сережи жили три беспородные собаки: молодая рыжая сучка Глафира, молодой разнопятнистый кобелёк Гришка и старый пёс Артём, у которого была облезлая шерсть, но взгляд острый, повелительный. Дядя Серёжа не случайно дал собакам такие имена. Он говорил, имея в виду своих собак:
— У моих ребят больше человечности, чем у некоторых людей, которым надобно давать клички.
Полуподвальную, захламленную квартиру дяди Серёжи кое-кто называл «свалкой». В самом деле, она напоминала лавку утильщика, но я был уверен — у дяди Серёжи прекрасное жилище, захватывающая жизнь и лучшие собаки в нашем городке, ведь они были музыкальные, то есть любили музыку и даже танцевали под неё. Стоило дяде Серёже завести патефон, как Глафира вставала на задние лапы и с оглушительным лаем скакала по комнате, при этом вся сияла от радости. Гришка тоже кое-что изображал — быстро перебирая лапами, крутился на месте и то и дело разевал пасть — вроде пытался запеть. Степенный Артём некоторое время невозмутимо взирал на эти фортеля, демонстрируя умственное превосходство перед собратьями, но потом не выдерживал — раскачивал головой в такт мелодии, его взгляд теплел, он улыбался и всем своим видом давал понять, что танцы ему нравятся. Чтобы ещё больше завести собак, я вскрикивал:
— Танцы-шманцы-обниманцы! — и приседал, и подпрыгивал.
Потом и дядя Серёжа присоединялся к нам: кружил по комнате, раскинув руки. Наш праздничный настрой не очень-то нравился жильцам наверху. Случалось, они барабанили в дверь, кипели, как горох в кастрюле, грозили милицией, после чего дяде Серёже приходилось снимать пластинку.
А бывало, во дворе слышалась музыка — кто-нибудь из соседей громко включал радиоприемник; собаки тут же бросали на дядю Серёжу выжидательные взгляды и, если он кивал, стремглав выскакивали во двор и устраивали танцы на публике. Останавливались прохожие, из окон высовывались жильцы. Ещё бы! Не каждый день увидишь такое зрелище.
Собаки дяди Сережи любили танцевать, потому что по характеру были веселягами, да и жили припеваючи — дядя Серёжа кормил их тем же, что ел сам, только что не наливал портвейна. Ну и, конечно, постоянно разговаривал с ними, и собаки с жадным вниманием его слушали. Дядя Серёжа вызывал у них чувство глубокого уважения и был для них почти Богом.
— Заметь, — говорил мне дядя Серёжа, — Глафира больше любит вальсы. У неё душа нежная. А Григорий тяготеет к песням. Артём — тот уважает марши... Артём, скажу тебе, пёс редкий. Кристально честный, без разрешения со стола ничего не возьмёт. Гришка с Глашкой могут сцапать, Артём — никогда... А вообще они все ребята отличные, и утешить умеют и развлечь. И тебя любят — знают ты мой друг, — дядя Серёжа хлопал меня по плечу, — ведь мы с тобой друзья — не разольёшь водой, верно?
От этих слов я надувался — гордость прямо распирала меня.
После школы, когда дядя Серёжа ещё был на работе, я выгуливал его собак (ключ от квартиры мы прятали в потайном месте). Окружённый лохматой свитой, я спускался в овраг, причём, шёл медленно, из уважения к возрасту Артёма — он тяжеловато ходил, а Глафира с Гришкой, само собой, неслись впереди. В овраге мы купались в ручье, обследовали бугры и впадины, я раскачивался на ветвях орешника, собаки облаивали ворон — неплохо проводили время.
Вечером с работы приходил дядя Серёжа, доставал из сумки еду, портвейн; мы ужинали, а потом устраивали танцы, и не останавливались пока не являлись жильцы сверху или за мной не заходила мать; она стыдила дядю Сережу за «балаган» и под конец говорила одно и то же:
— ...Жениться тебе, Сергей, надо. Не женишься — плохо кончишь!
Ну, а меня выталкивала за дверь и по пути к дому давала подзатыльник:
— Лодырь несчастный! Кто будет делать уроки? Пушкин?! Знай, если будешь прогуливать школу, отдам в детдом!
Кроме любви к технике и собакам, нас с дядей Серёжей объединяло враждебное отношение к женскому полу. Я вообще всерьёз девчонок не воспринимал, считал их никчемным сословием и в открытую говорил им гадости. Ну а дяде Серёже, по его словам, «женщины прилично насолили», и потому он твёрдо решил остаться холостяком. Как-то он сказал:
— У мужчин полно недостатков, а у женщин только два — всё, что говорят и всё, что делают. Так говорят англичане. Я тоже так считаю. У меня над рабочим местом видел надпись: «Не верь тормозам и женщинам!»
— Я девчонок ненавижу! — выпалил я, пытаясь развить эту тему.
— Ты гигант! — кивнул дядя Серёжа. — Настоящий мужчина должен заниматься техникой, а не волочиться за юбками. И должен любить животных... Послушай, что произошло вчера. Иду, значит, с работы, вдруг вижу её.
— Кого? Женщину?
Дядя Сережа нахмурился:
— Да какую там женщину! Собаку! Хорошую такую собачонку. Лежит мертвая на проезжей части. Какой-то лихач сбил. Набить бы ему морду. Не перевариваю лихачей. Грамотный водитель едет спокойно… Ну, похоронил собачонку честь честью.
Как я уже сказал, свободное время мы проводили — лучше нельзя: посещали стадион, «болели» за футбольную команду нашего городка или направлялись в речной порт, где среди рыбаков и лодочников у дяди Серёжи было немало закадычных дружков. Пока мужчины пили портвейн, я узнавал, кто сколько поймал рыбы, кто куда плавал, что нового в верховьях и низовьях реки. От любого рыбака и лодочника я получал гораздо больше знаний, чем от всех школьных учителей вместе взятых.
Но прошлым летом все пошло наперекосяк. Ни с того ни с сего мой старший друг стал каким-то задумчивым, рассеянным, отвечал невпопад... И даже танцевал с собаками без прежнего энтузиазма — так, два-три раза прокрутится, ляжет на кровать, запрокинув голову и улыбается каким-то своим мыслям.
— Дядь Серёж! — допытывался я. — Что с тобой? Может, заболел?
— Спрашиваешь! Ясное дело, заболел... Но совсем малость. Думаю, скоро поправлюсь.
Но не поправился и через несколько дней стал говорить с виноватой улыбкой:
— Ты это… сходи на стадион один, у меня тут есть одно дельце. И это… вот сверток с едой, покорми собачек. Я поздно вернусь.
Или, переминаясь с ноги на ногу:
— Ты это… сгоняй в порт один, скажи корешам, чтоб сегодня меня не ждали. Есть одно дельце. И это… потанцуй с собачками. Я сегодня может и не вернусь.
И вот однажды, возвращаясь со стадиона, я внезапно увидел его в сквере с... женщиной. С женщиной на скамье под деревьями! Я не поверил своим глазам и подошел ближе, чтобы убедиться — мой ли это горячо любимый друг, убеждённый женоненавистник?! К великому огорчению, это был он. Рядом с ним сидела полная женщина в немыслимо ярком платье, она была как надувной шар, перевязанный посередине, и вся в украшениях. Почему-то я сразу подумал, что вместе с украшениями толстуха весила должно быть немало. Они прижимались друг к другу, дядя Сережа что-то с жаром говорил и хватал женщину за разные места, потом смолкал, и она посылала ему улыбки и вздохи, а он взмахивал руками — как бы ловил её улыбки и вздохи, словно бабочек.
— Это похоже на любовь, — хмыкнул я, охваченный ревностью и злостью. Мой друг нанёс мне чувствительный удар.
Я думал, на следующий день он сам все расскажет. Где там!
— Есть одно дельце, — только и сказал, с дурацкой блаженной улыбкой.
Казалось, он задался целью подшутить надо мной. Но чаша моего терпения переполнилась, и как только он заикнулся про «дельце» в очередной раз, я едко процедил:
— Не ври!
Он глубоко вздохнул, достал папиросы, закурил.
— Точно, вру. Плюнь мне в морду! — и дальше начал оправдываться: — Понимаешь какая штука. Скажу тебе прямо, от чистого сердца. Я, кажется, немножко полюбил... Она душевная женщина. Очень красивая, любит песни. А чутье и слух у неё — как у собаки. Она тебе понравится.
— Ты что ж, решил жениться? — как бы с вялым интересом усмехнулся я; внутри-то у меня бушевало адское пламя.
— Не знаю, не знаю, — он обнял меня и расплылся. — Но мы всё равно останемся друзьями, верно?
Смертельно усталый я побрел домой. «Нет уж, дудки! Друзьями мы не останемся! С предателями не дружу!» — беспощадно бормотал я и пинал всё камни, попадавшиеся на пути.
 
Леонид СЕРГЕЕВ

Комментарии:

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий


Комментариев пока нет

Статьи по теме: