последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Николай Дорошенко. Токи земли и высота духа

О книге «Дерево возле дома»

Имя Николая Ивановича Дорошенко хорошо известно в российском литературном мире. Автор многих книг прозы, лауреат литературных премий, смолоду перепробовавший дюжину профессий — от рулевого матроса в Ялте до токаря в Волгограде и дворника в Москве. Секретарь Союза писателей России, главный редактор газеты «Российский писатель», он который год практически без финансирования ведёт писательский сайт — единственный заметный канал творческого общения для почти восьми тысяч членов писательского сообщества России, самого крупного в стране.

Такое служение под силу только истинному Подвижнику.
Давно и хорошо знакомый со страстной публицистикой Николая Ивановича, я к стыду своему не знал его прозы. Давно сказано: «Довлеет дневи злоба его», оттого нет времени и сил оглядеться окрест, перевести дух. А ведь Дорошенко — тонкий и мудрый художник, со своим «лица необщим выраженьем», хорошо различаемым даже в нашу пору буйного цветения литературного чертополоха. Уроженец Курщины, он корнями принадлежит засечной Руси, где ставились городки-крепости против ордынских набегов и откуда, по словам Бунина, вышла вся русская литература, начиная с Толстого и Тургенева.
Ивот мне в руки стараниями общего друга попала совсем небольшая книжка Дорошенко «Дерево возле дома». В один присест проглотил её, потом перечитал отдельные вещи ещё раз и словно замер перед некими вратами в иную реальность. То ли давно забытого нами золотого века, то ли в реальность будущую, где сплетены в единое целое наше и наших предков земное бытование, видения и знаковые сны. «Воспоминанье свой длинный развивает свиток» на неторопливых страницах дорошенковской прозы, погружая нас на глубинные уровни сознания. Родовая память оказывается ярче и выпуклей опыта повседневности, реальность, пронизывающая толщу времени и поколений, становится зримее и явственней окружающей действительности. И тогда пыль под детскими ногами, луч солнца золотого из пристально ощущаемого прошлого, река вдали и верба у родного порога — всё это становится явью, не просто более дорогой и близкой, но единственной, той, которую выносим мы из этой жизни с собой, — дальше, за пределы земного окоёма. «Как в ведро вода льётся, так свободно текут в нас и наши видения, а душа пухнет, но принимает», — роняет автор одно из своих сокровенных наблюдений.
Повествования Дорошенко ткутся из гоголевского сплетения абсолютной реальности и фантастики, которая неслышной тенью, дуновением ветра проносится по его страницам в повестях «Видение на Липенском луге» и «Прохожий», написанных ранее и включённых в последнюю книгу, видимо, в силу особого отношения к ним автора.
В этой своей книге Николай Дорошенко, известный своей публицистикой высокого накала, открывается нам совсем иной, застенчивой гранью своего таланта. Здесь мы видим его в кругу самых близких ему людей — отца и матери, брата и сестры, односельчан, половина из которых родня, а другая половина свойственники.
«Одно из самых сильных впечатлений детства, — вспоминает рассказчик, — когда отец подсаживал на печку маленького Колю, сомлевшего от неподвижного сидения, доставал из сундука толстенную Библию, водружал себе на нос огромные, в тёмной оправе, очки и усаживался под лампу рядом с матерью, чтобы приступить к чтению.
Читал он всегда вслух и по складам. И, одолевши несколько слов, повторял их затем более внятно, а голос у него при этом был гулким, как из колодца, и подбородок его при чтении иногда почему-то сам начинал дрожать.
Оттого, что, сколько я себя помню, отец по вечерам читал и читал Библию, я уже знал, что когда-то не было ни снега, ни людей и что была только «тьма над бездною».
Вот так в крестьянской семье Курской области в насквозь атеистические 50-е годы прошлого века растили детей — через Святое писание, откуда маленькому слушателю особенно врезалась в сознание притча о мучениях многострадального Иова. И если отец иной раз и брал в руки вишнёвый прутик, то сугубо в профилактических целях — чтобы у сына «страх за свою бессовестность появился», как у Иова перед Богом Отцом. Но несравнимо больше доставалось дитяти любви, и автор повествует об этом так: «И Бог тоже иногда не выдерживал, почему-то именно певучим голосом моей матери вдруг начинал утешать меня: «Коля хороший, хоро-о-оший, Коля, пташеняточко моё самое доброе...». Разве можно было вырасти чёрствым и бесчувственным после таких чтений, после таких материнских слов?
Тему пасторальной идиллии раннего детства Николай Дорошенко продолжает в недавно появившихся в его блоге главах из нового романа: «А в самую начальную пору моей жизни все сторонние люди стремились мне в лицо заглянуть, все пытались меня либо погладить, либо даже потискать, либо, по крайней мере, сунуть мне конфету или пряник. И в памяти у меня остались ласковейше притишенные голоса этих со всех сторон устремляющихся ко мне моих односельчан.
Полагаю, что <...> во всех моих односельчанах лишь с наибольшей непосредственностью проявлялось общее для всех много поживших людей стремление узнать в каждом детском лице то первородное сияние, из которого когда-то вылепились и их собственные души, — затем, может быть, жизнью обугленные, покорёженные, болящие, но и хранящие, всё-таки хранящие в себе хотя бы самую малую искру изначального покоя и ничем не замутненного первородного счастья».
Разве могла такая любовь окружающих исчезнуть втуне или излиться пустодушием в подлетке, а потом и во взрослом человеке? Конечно, нет.
«Читая прозу Николая Дорошенко, в полное блаженство, безлимитно, за прошлое и будущее, до полного изнеможения накупаешься-наплещешься в неистощимости его бытописания», — со справедливым восхищением подмечает в своём прекрасном предисловии к книге Василий Дворцов. И — добавил бы я к этим словам — завораживает ещё и неутомимая, неиссякаемая сердечность этого бытописания, кровная привязанность ко всему, что ни есть в подлунном мире, — к тому, что реально, и к тому, что снится: к яблоневому саду, к «..облаку, безмятежно белому, как капля молока на округлом боку голубой керамической чашки», к «...земле, на которой всё было расположено так, как располагаются руки на коленях у отдыхающих старух»...
А ещё проза Дорошенко пленяет причудливостью сюжетных, а вернее бессюжетных ходов, произвольно капризных, которые выведут повествование в какую угодно сторону, затянут читателя в любой замысловатый поворот, куда он с готовностью пойдёт, а потом будет только дивиться и разводить руками в изумлении — как это я оказался здесь, как «заблудился между изнанкой и лицевой стороной здравого рассудка», как мне «тута» (прилипчивое словцо из местного говора) привольно и хорошо...
Со страниц книги в тысячах подробностей, милых и незатейливых, встают щедрые картины юга России, и открываются в них такая глубина и такая высь, что останавливается дыхание. Ибо это — настоящий эпос, пусть и малых форм. В отличие от эпоса гомеровского с его героикой битв и странствий, эпос Дорошенко вроде бы соткан из вещей и людей самых обыкновенных: тарахтящего трактора на вечно ждущей человека пашне; сверхделикатного тракториста Тимохи; мучицы в мешке за спиной, такой вкусной, что её хочется съесть тут же, не дожидаясь пока она обернётся подовым караваем; топорища в руках плотника, так отполированного за годы работы хозяйскими ладонями, как ни одна сверхсовременная шлифовальная машина не способна его отполировать; и бескрайне размашистого, таинственного Липенского луга...
При чтении Дорошенко вспоминалась одна сценка, подсмотренная некогда К. Паустовским на рыбалке: он заметил по соседству рыбака, который ранним утром пришёл к реке с книгой и тут же уткнулся в неё. Проходили часы, а тот, напрочь забыв об удочке, о клёве, о палящем солнце над головой, никак не мог оторваться от страниц. На вопрос заинтригованного писателя, что же он читает, тот отвечал: «Та Диккенса, будь он неладен. Такой прилипчивый писатель».
Так и Николай Фёдорович — отстать от него нельзя.
Читатель наш в нынешней битве за выживание забыл, что есть простые человеческие радости: любовь, не знающая громких и пафосных слов, но и без них верная и вечная, длящаяся до тех пор, пока достаёт у человека сил ходить по этой земле; незамутнённая совесть. Оказывается, можно не гнаться за рублём или за призрачной карьерой в пароксизмах социал-дарвинизма, а жить, добывая в поте лица хлеб свой насущный, растить детей, сидеть с роднёй за праздничным или поминальным столом и слушать рассказы стариков о том, как дед автора, четырнадцатый в семье ребёнок, уходил на германскую войну в августе 14-го.
При этом сильно радоваться у героев дорошенковских рассказов, может, и не выходит, но зато хорошо получается жить без угрызений совести, что Толстой вместе со здоровьем почитал за наивысший признак счастья.
И ещё одно чарует в книге Николая Дорошенко — по-малороссийски распевное наречие русских украинцев на Курщине.
...Не мог не вспомнить я, что точно так же разговаривал в Харькове полвека назад мой двоюродный дед Иван Михайлович Ольховой, батальонный врач ещё в Русско-японскую войну. «Та-а шо там», — слышал я в подступающей ночи его слегка надтреснутый голос из другой комнаты. С обречённостью и смирением он, тогда 87-летний старик, произносил эти слова, отвечая каким-то своим размышлениям под конец ещё одного истаявшего дня. Давно это было, а вот навеяло вновь...
«Сколько ни живёшь на свете, а всё про всех людей не узнаешь», — таков, сообщает нам автор, общий приговор сельчан после долгих посиделок глухими зимними вечерами. Но достаточно и того, что мы узнали, прочитав книгу Николая Дорошенко, со страниц которой веет теплом детства, любовью родных, бескрайним небом, непростой, но такой понятной жизнью вечных тружеников. И тепло становится на душе, словно это мы сидели вместе с ними, вслушиваясь в их бесхитростные, но такие увлекательные бывальщины.
Когда в избе особенно уютно от потрескивающего из печки жара...

Виктор ЛИННИК

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes